Krievijā publicēta vēlākā Latvijas ārlietu ministra Muntera dienasgrāmata 1932.g.

(Latvieši un Latvija vienmēr vai vēl ļoti ilgi būs riska zonā. Krievija jau kopš miera līguma ar Latviju brīdī trina zobus, Kārlim Ulmanim jau kopš 1919.gada nebija pieņemams Andrieva Niedras Vācijas variants, tik stipri, ka Krievijas varianta Stučkas terors aizmirsies. Trīsdesmitos-četrdesmitos gadus Latvijā varam iztēloties kā atrašanos tektoniskā lūzumā, kur plātņu malas brakšķ, un briesmas jūtamas ar ādu. Par Ulmaņa ārlietu ministru Munteru (Gotthard Wilhelm Nikolai Munter), Lāčplēša ordeņa kavalieri, es nevaru diez cik gudri spriest – profesionāls diplomāts jā, pedants jā, dzīves baudītājs jā; zinot varas aizkulises viņš droši vien mēģināja izdomāt kā izsprukt ar daudzmaz veselu ādu. Diezgan droši laikam var teikt, ka pēc aresta bijis noderīgs PSRS Ārlietu ministrijai, vismaz kā konsultants. Apcietinājums ilgs, bet varbūt tīri ciešams, skaidri pretlatviski sadarbojies ar čeku pēc atgriešanās Latvijas PSR. Dienasgrāmata, īsta vai ļoti, ļoti veikli viltota, ļoti taustāmi apraksta dzīvi Maskavā; vēl pēc 38 gadiem komandējumos Maskavā man bija līdzīgas sajūtas, vien nabadzība bija mazinājusies. Kā ir ar tektoniku 2020.gados? I.L. Skat. arī https://tencinusarunas.wordpress.com/2017/08/27/nodevejs-munters-tevija-nr-61-09-09-1941/ )

Pakta starp PSRS un Latviju parakstīšana 1939.gadā (Vilhelms Munters blakām J.Staļinam.) http://www.freecity.lv/istorija-bez-kupjur/3719/ ir publicēts spoguļattēls.


Dokumenta vēsture visai mīklaina. Ir zināms, ka dienasgrāmata ir nokļuvusi Iekšlietu Tautas komisariātā (NKVD) un glabāta KGB arhīvos. Bet kā tā tur nokļuvusi?
Atsevišķus padomju laiku gadus un periodus ir pieņemts uzskatīt par visai veiksmīgiem. Piemēram, uz Lielās depresijas, kas aptvēra Savienotās Valstis, fona 1930-o gadu sākuma Maskavas iedzīvotāju sadzīve izskatījusies vienkārši pēc labklājības. Tomēr Latvijas diplomāta, vēlāk ārlietu ministra Vilhelma Muntera ieraksti dienasgrāmatā, kas nokļuvusi NKVD rīcībā, rāda diezgan citādu Maskavas dzīves ainu.
Vilhelms Munters ir ieradies Maskavā 1932.gada rudenī Latvijas delegācijas sastāvā, kas veikusi pārrunas ar padomju Ārlietu tautas komisariātu. Rīgā dzimis, (igauņu-)Baltijas vāciešu ģimenē, viņš tāpat kā daudzi bijušie Krievijas Impērijas pavalstnieki brīvi pārvaldījis krievu valodu, un viņam padomju galvaspilsētā bijis daudz draugu un paziņu. Otrs pēc dalības pārrunās un ne mazāk svarīgs Muntera mērķis ir bijušas tieši tikšanās ar šiem cilvēkiem; un tieši viņu sameklēšana, sarunas ar viņiem; viņu dzīvokļus un sadzīvi viņš ir aprakstījis savā dienasgrāmatā.
1936.gadā Munteru iecēla par Latvijas ārlietu ministru, un šajā statusā viņš 1939.gadā parakstīja Padomju Savienības – Latvijas Savstarpējās palīdzības paktu, kas noveda pie Latvijas pievienošanas PSRS. 1940-ajā viņu nometināja Voroņežā, bet nākošajā gadā arestēja, noturēja ieslodzījumā līdz 1954.gadam un tikai 1956.gadā atļāva atgriezties Latvijā.

Kad tieši Muntera 1932.gada dienasgrāmata nokļuvusi pie padomju specdienestiem, var vien minēt. To varēja nokopēt tūlīt 1932.gadā. Varēja izzagt vēlāk. Tomēr spriežot pēc tā, ka lietā Munters ir nosaukts par bijušo ministru, bet darbs pie dienasgrāmatā ir noticis bez kādas steigas, bloknotu ir konfiscējuši jau pēc viņa aresta. Ziņas par visiem dienasgrāmatā minētajiem padomju cilvēkiem ir apkopojuši tabulā, bet spriežot pēc visa nav nekur sūtījuši un visus materiālus nodevuši arhīvā.
Vai var ticēt tam, ko Munters rakstījis? Nekāda ideoloģiska zemteksta vai pretpadomju izlēcienu viņa piezīmēs nav. Vienādi rūpīgi viņš ir fiksējis gan padomju varas piekritēju, gan pretinieku domas. Var pieņemt, ka viņš tikpat pedantiski ir pierakstījis savus iespaidus par braucieniem uz citām pilsētām un valstīm, lai kaut kad uzrakstītu liela diplomāta memuārus, par kādu sevi uzskatījis. Tā ka viņa dienasgrāmatas vērtība ir, ka tā ir viņa – krievu dzīves pazinēja un sapratēja vērojošs skats no malas.


1932.g.28.septembris
… Skaista saulaina diena. Gāju fotografēt.
Ņikitas vārti… “Sirsniņas” māja (acīmredzot tuva Muntera paziņa.- “История”) ar baltiem glazētiem ķieģeļiem, mazliet dekorēta ar zaļumiem, nolaista, bet ne tik slikti kā citas. Parādes durvīm stikli izsisti. Iegāju iekšā, kāpnes ar parasto smaku, ne visai tīras. Pa labi stikla būris – šķiet, lifts…
Briesmīgi netīras ielas. Juceklīga mašīnu kustība. Saulpuķu eļļas smarža.
Konservatorija – galvenā ieeja: kino Kolos pa ceļam uz kanceleju, pa kreisi netīri koridori ar sienas avīzi. Atbild laipni un ir pakalpīgi.
1932.g.29.septembris

Foto: AP

… Vakarā apmeklēju Noru, kas dzīvo vecajā vietā – Gņezdņikovska (jumta izbūve, дом-крыша), 702.dz., tel. 3-93-79. Pie viņas satiku Savinu, kādu darbinieku no tirdzniecības pārstāvniecības Berlīnē. Viņa labi pazīst arī iepriekšējo torgpredu Varšavā Kozļihinu. Viņa ir maz mainījusies, drīzāk nedaudz novājējusi, kļuvusi skaistāka. Viņas meita Ļuba ir liela un pioniere. Vīrs Lobkovskis miris ziemā. Tā kā viņš bijis atbildīgs komunists, viņai iedalīti 200 rubļi, tas ir, īstenībā bērnam. Pati viņa ir docente un drīz kļūs profesore Rūpniecības akadēmijā (Промакадемия)… Partijā nav, jo uzskata sevi par pārāk inteliģentu. Pelna 500 rubļus. Īpašās slēgtās sagādes darbiniece Centrālajā Izpildkomitejā – Специальный закрытый распределитель (Ц.И.К.)), arī mantojums no vīra. Bez tam viņai ir tiesības saņemt kaut kādu speciālo uztura devu, arī pēc vīra, un viņa to neņem. Viņa noteikti un pārliecināti stāv par padomju varu. “Mums nekas nepūst (kā kapitālisms), bet mums ir grūti. Bet drīz mums grūti nebūs, un nekas nepūs. Tad iestāsies lieliska dzīve. Izšķirošā cīņa sāksies drīz.” Cerību pilna.
Varēja aizbraukt uz Rīgu, bet nebrauca – nevar ilgi ciest to atmosfēru. Bažījas par savu meitu, ka ārkārtīgi izlutināta. Grib pēc skolas sūtīt uz fabriku. Tagad pēc skolas viņa apmeklē vēl mūzikas tehnikumu, piektā klase. Ļoti mīl mūziku. Bez tam mācās valodas.
Rūpniecības akadēmija ir reta iestāde, uz to atlasa atbildīgus darbiniekus, kurus partija uzskata par nepieciešamu izvirzīt… Ir gadījumi, kad no Akadēmijas iznāk cilvēki, kas prot tikai lasīt, rakstīt un zin aritmētiku. Stāstīja par divām sievietēm – vienai 38 gadi, otrai 42. Stāsta, ka ārkārtīgi interesantas personas.
AMO Ļihačovs (rūpnīcas AMO direktors) dzīvo viņu mājā un, šķiet, drīz ies mācīties Rūpniecības akadēmijā. Ilgi runājāmies par patiesības principiem, par jauno aristokrātiju, par kabinetu tipa vadītājiem. Ka plāns būs ar katru dienu labāks.
Mazā meita stāsta: ārzemēs krīze, bezdarbs, streiki. Lasa avīzes. “Mums visiem ir strādnieces (kalpone, прислуга – “История”), bet buržuji mēs neesam.” Pacienāja mani ar tēju, portvīnu, kaviāru, ievārījumu, pīrāgiem.
Aizbraucu 12 naktī.
1932.g.30.septembris
No 17 līdz 19 biju pie Emila Karloviča Behmana. Cvetnoi bulvāris 19, dz.30.
Neliela istaba visai sliktā stāvoklī. Pie loga galds, klāts ar vaskadrānu. Grāmatskapis. Galda stūris nokrāmēts. Vecajam kungam 69 gadi, bet mundrs un inteliģents. Ierunājās latviski, tad krieviski, bet galvenokārt runājām vāciski.
Baltas kotletes, laba sejas krāsa. Galvenais, nav ko ēst. Pusdieno reizi dienā. Vecā saimniece mirusi. Tagad pusdieno pie kādas pazīstamas skolotājas, kura acīmredzot pārvāksies pie viņa, lai izvairītos no sablīvēšanas (уплотнение, domājams, sveša cilvēka ielikšana dzīvoklī, ja platība virs normas).
Strādā par kancelejas darbinieku Gruzijas vīnu-degvīnu trestā. Pagājušā gadā pārdevuši visu. Tagad pārdot nevar neko. Boikotē. Virs mājas, ko pats pirms 32 gadiem būvējis, taisās piebūvēt divus stāvus. Saveduši materiālus, bet tad nācis rīkojums apturēt. Sviestu nav redzējis gadu. Gaļu no maija. Par paciņu (no ārzemēm – “История”) nav varējis samaksāt 119 rubļus, un tā aizsūtīta atpakaļ. Netic, ka būs labāk. Sievas rindās lamājas, vīri klusē. Aiznesu viņam 1kg sviesta un iedevu 50 markas. Ārzemniekiem dzīve labāka, saņem atsevišķu pārtikas devu.
Šajā pašā dzīvoklī dzīvo viens vācu komunists, skaņuplašu meistars. Šajā piecu istabu dzīvoklī dzīvo kopā 4 ģimenes, 12 cilvēki.
Politmācību nemācās, jau vecs, nespējot saprast.
Uz Rīgu braukt negrib – nav tur ko darīt, “Negribu būt par nastu radiem. Nomiršu tepat. 1922.gadā Ļeņins ieviesa NEP. Tad bija labāk. Bija cerība. Tagad viss iznīcināts. Īpaši kaitīgi ir kolhozi. Dažkārt laukus baro pilsēta. Zemnieks pārdod preces tikai pret citām precēm vai pret maizi. Kāpēc nav sērkociņu. Pērk pilsētā un ciematā maina pret olām (kastīte pret 1 olu) un tad olas atkal pārdod pilsētā par 75 kapeikām. No rīta pret maizi var dabūt pienu. Algā īstenībā dabū tikai maizi.” Viņš ir otrās kategorijas (kalpotājs), strādnieki ir pirmās, bet atšķirība ir tikai maizē, un tagad arī tajā ziņā nav atšķirības.
Draugu nav. Tikai darbs. Parasti pusdieno vēlu vakarā. Notiek spekulācija ar veikaliem, kur pārdod par valūtu vai dārglietām (торгсин) – cilvēki pērk zeltu un zeltlietas, tad Torgsinā pērk un atkalpārdod mantas ar lielu peļņu. Atvadoties rūgti raudāja.
1932.g.4.oktobris
Plkst.13 PSRS Ārlietu Tautas komisariāta nodaļas vadītājs Raivids uzaicināja Latvijas sūtni PSRS Bīlmani un mani Rjabuškinska (Spiridoņjevskas šķērsiela) mājā uz brokastīm, kurās piedalījās vēl Sabaņins, Rozenblūms, Bokanovs. Ēdām no lielkņazu šķīvjiem, sudrabs bija vēl no Nikolaja I laikiem. Pēc tam gājām dārzā pastaigāties. Tenisa laukums, statujas. Uz kafiju lielas sarunas par PSRS nākotni, par ideālismu un materiālismu. Vakarā Bīlmaņa kabinetā dzērām šampānieti un ēdām graudainos ikrus kopā ar kundzi un Petrovicu (Latvijas tirdzniecības delegācijas vadītājs – “История”). Pa radio dziedāja Sobinovs – “Куда, куда вы удалились” un “Средь шумного бала”, nedaudz vecīgā balsī. Pusnaktī sita Kremļa kuranti un spēlēja Internacionāli.
1932.g.7.oktobris

Vienpadsmitos no rīta delegācija izbrauca uz Tomiļino, putnkopības sovhozu, 40 000 vistu. Es paliku mājās, un mēs, pirmkārt, sasaucām apspriedi ar Bīlmani un Petrovicu par dažiem līguma punktiem (6.paragrāfs, darījumi, atbildīgie darbinieki). Pēc tam ar Bīlmani braucām uz Stoļešņikova šķērsielu, kur Mostorgā nopirku 19 šķīvjus un trīs zīmogus (печать). Bīlmanis – vienu trauku no ahāta un Napoleona tintnīcu.
15-os vizīte pie Lietuvas vēstnieka PSRS Baltrušaita – bij. Povarskaja, tagad Vorovska iela. Viņš dzīvo savā bijušajā dzīvoklī, kas atrodas sievas bijušajā mājā. To boļševiki viņiem atstāja, Uz vēstniecību brauc ar važoni…
Atpakaļceļā iegriezāmies konservatorijā, Igumnova klasē.
Pakalpīgi jaunekļi, bet visapkārt smaka un nabadzība. Klasē ap 12 cilvēku – vairāk žīdi. Divi pianīno, pie viena māceklis, pie otra Igumnovs. Vēl dzeltens sols un daži krēsli. Viņam acīmredzami bija neērti, un uz mani skatījās kā uz zilu brīnumu. Vakarā Maskavas mākslinieciskais akadēmiskais teātris (МХАТ – “Bailes” (Страх).
1932.g.14.oktobris
… Braucām uz Tretjakova galeriju. Mūsdienīga krievu bajāru stilā…
Daudzas telpas slēgtas. Daudz kas (vairāk kā puse) izvests. Boļševistiski transparanti, paskaidrojumi: buržuāzijas uzplaukums, atmaskojumi utt. Šur tur padomi: lauku idealizācija, dodies uz laukiem…
Pēc tam braucām uz grandiozu daiļo mākslu muzeju. Tur ārzemju tūristus neizmanto… Nopirkām ģipša statuetes. Izgājām – puišeļi kliedz: rekur buržuji. Iekšā visur manāma nekārtība, netīrumi, noplukums. Daudz publikas, arī visparastākā.
Vakarā Meierholda teātris – Revidents (Ревизор). Teātris uz laiku atrodas Tverskajā (Gorkija), N15.
Visi skatuves darbi notiek bez aizkara, pustumsā.
Labi aktieri, bet izrāde izraisa riebumu; varbūt Revizoru citādi nav iespējams uzvest? Publika nedaudz vienkāršāka kā MHATā. Lieliska pēdējā aina – vēstules lasīšana. Pašās beigās mēma aina, visus aktierus vaska figūru izskatā izbīda uz skatuves. Izsauc Meierholdu. Ir manāmi apvēlies kopš 1927.gada.
1932.g.23.oktobris
… Pēc pusdienām braucām uz Maizes rūpnīcu N1 (angļu un vācu iekārtas) pie Sokoļņiku vārtiem. Diezgan skaistas meitenes. Visas biksēs. Vispār, te strādnieki izskatās labāk. Direktors ar mazu sarkanu bārdeli nedaudz atgādina Hamletu no Vahtangova. Tehnoloģijas vadītājs. 270 tonnas dienā.
Pēc tam uz Preobraženskas vārtiem – Tautas ēdināšanas tresta (Нарпит) fabrika. 15 000 porciju dienā, 5000 no kurām līdzņemšanai. Visai netīrs. Abas fabrikas ir jaunas, viena uzbūvēta 1929., otra 1930.gadā, bet stipri nolietotas, īpaši otra. Bieži uzkliedzieni “re, buržuji” vai “paskatiet kā mūs baro”. Tur pusdienoja apmēram bataljons jauniesaukto zaldātu. No rīta biju pirmo reizi mūsu slēgtajā ārzemnieku sagādē (распределитель – Инснаб для иностранцев – “История”). Visai labi organizēts, dabūt var visu, bet uzraksti svešvalodās briesmīgi.
1932.g.21.oktobris
Aizgāju uz Mostorgu. Briesmīgi netīrs un nekā nav. Pēc pusdienām spēlējām bridžu līdz teātrim. Mazais teātris – “Огненный мост”…
1932.g.23.oktobris
21-os stundu braucu pie Rozanoviem. Šoferis (no Ārlietu tautas komisariāta – “История”) lūdz dzeramnaudas vietā dot prezervatīvus. Stāsta, ka kolēģijas locekļiem ir divi šoferi, dežūrē no rīta līdz vēlai naktij. Vispār Ārlietu tautas komisariātam ir ap 30 šoferiem. Karahanam tīk ātra braukšana. Viņam ir divas sporta mašīnas – Linkoln un Pakard.
Pie Rozanoviem interesanta saruna ar Vsevolodu Matvejeviču (advokāts – “История”). “Attīstību paredzēt nevar. Tempi ir ārkārtīgi strauji, kā kino. Juristam nākas izlasīt veselas bībeles. Visus jaunos dekrētus. Daudzi ir deklaratīvi. 7.augusta dekrēts: par zādzību augstākais soda mērs vai 10 gadi. Zagšana pieaug. Stāsta no prakses: par septiņiem maizes klaipiņiem 7 cilvēkiem katram 10 gadi; par divām vīna pudelēm, par kurām atbildība ir pašiem izvadātājiem, atkal 10 gadi. Ir apkārtraksts tieši augstāko soda mēru (nāve) nelietot. Ja vecāks par 3 gadiem – koncentrācijas nometne ar piespiedu darbu. Plānot nav iespējams vairāk kā pusgadu uz priekšu. Dzīvojam kā karā, šodienai.” Piekrīt, ka būvniecība notiek uz dzīvā spēka rēķina. Province nedaudz pamodusies, bet attīstība ir nevienmērīga. Visur rindas. Sakarā ar jaunu režīmu ļoti dīvaina izpratne, dīvainas izpausmes. Dzimst jauna privileģēta šķira. Vecais profesors saņēma pavēsti par iesnieguma iesniegšanu uz ārzemju komandējumu, bet piezīmējuši, ka tā kā tā nesaņems… Bija žēl šķirties.
Slēgtais Tautas komisāru padomes sagādnieks. Zinātniskie darbinieki pielīdzināti strādniekiem: I kategorija.
Profesors strādājis Rīgā 1898. un 1910.gadā Rīgas pilsētas bibliotēkā.
Iedzīvotāju plūstamība. Kā var nopelnīt naudu. Pats strādājis siena novākšanā. Pelna 1300 rubļus. Mājkalpotāja lasot sēnes trijās nedēļās nopelna 800 rubļus.
Kolhozi – kur zemnieki viltīgāki, tur tikai izkārtne. Kurš pirmais iesēdies vilcienā, tam paveicies. Visa lieta novākšanā.
1932.g.23.oktobris
… Vēlāk ar Garselu braucām uz Torgsinu pirkt kārtis. Briesmīgas rindas pie kasēm, pie kam divējas: par bonām un valūtu. Valūtu vispirms pie viena lodziņa saskaita, bet pie blakuslodziņa pieņem.
Kontrolieris – latvietis, izskatās labi. Saka: “Diemžēl esmu šeit”. Pie kasieres lamājas amerikāniete, ka viņai nākas stāvēt rindā, un kāpēc viņai teica pirkt bonas, ja jāstāv rindā divas reizes…
Kasiere atcirta: mūsu sistēma labāka. Kāpēc pie mums brauc?
1932.g.2.novembris
No rīta ar Blodnieku, Garselu un Zaltu braucām uz Torgsinu pie Arbata laukuma. Blodnieks nopirka sievai karakula mēteli par 300 rubļiem; ļoti pikanta pārdevēja “bīstamajā vecumā”. Dienā ejam lielā pastaigā ar Garselu un apskatām Sarkano laukumu, kur gatavojas 7.novembrim…
1932.g.13.decembris
No rīta braucām uz Torgsinu pirkt augļus un vīnu. Darba dienās tukšāks, pretēji iepriekšējā dienā bija pilns ar cilvēkiem.
1932.g.14.decembris
No rīta brauciens uz Torgsinu. Nopirku baltu lāci “sirsniņai”. Centrālais Torgsins tā piedzīts ar cilvēkiem, ka Bīlmaņa kundze aiziet projām. Vecajā Ārzemnieku sagādē (Инснаб) galīgi tukšs, tur pārdod par valūtu, bet ne par bonām…
1932.g.16.decembris
No rīta strādāju pie ziņojuma ministram. Atnāca Košeks pie Dr. Frišas, bet atrada mani kabinetā un sāka atkal savus stāstus par smagajiem apstākļiem Krievijā. Īpaši grūti Ukrainā un Kaukāzā. Cilvēki mirst badā. Šur tur nemieri. Zemnieki slēpj graudus. Paši maļ uz akmeņiem. Ņižņij Novgorodā (Gorkija; auto rūpnīcā – “История”) kaut kādu daļu trūkuma dēļ stāv tūkstošiem automašīnu. Lodīšu gultņi (rūpnīca) pārpildījuši plānu, bet vēlāk izrādījies, ka tas uz lodīšu rēķina, kuru izgatavošana prasa maz darba…
1932.g.17.decembris
Dienas problēmas: tīrīšanas partijā. Uz gadu apturēta pieņemšana partijā. Partijas vadošajās aprindās veikti aresti, runā pat par sazvērestību pret Staļinu. Kaukāzā, piemēram, visa partija “budžu” (кулак) pilna.
1932.g.20.decembris
Pastaiga ar Bīlmani. Ubagi, neaprakstāma netīrība (Zemļanoi valnis, Černogrjazas Sadovaja, Jauzas vārti, Hitrovka). Vakarā 11.30 – aizbraucu pie Behmana, bet nesastapu mājās. Atstāju torgsina bonas par 20 rubļiem.

Jevgeņija Žirnova (Евгений Жирнов) publikācija
Журнал “Коммерсантъ Власть” №31 от 12.08.2013, стр.52 https://www.kommersant.ru/doc/2249423

http://www.freecity.lv/istorija-bez-kupjur/3719/ 12-08-2013

=============

Журнал “Коммерсантъ Власть” №31 от 12.08,2013, стр. 52

Отдельные годы и периоды советской эпохи принято считать вполне благополучными. К примеру, на фоне Великой депрессии, охватившей Соединенные Штаты, быт жителей Москвы начала 1930-х годов выглядел просто благоденствием. Но записи в дневнике латвийского дипломата, а затем министра иностранных дел Латвии Вильгельма Мунтерса, оказавшиеся в распоряжении НКВД, показывают несколько иную картину московской жизни.
Вильгельм Мунтерс приехал в Москву осенью 1932 года в составе латвийской делегации, проводившей переговоры с советским Наркоматом иностранных дел. Происходивший из прибалтийских немцев уроженец Риги, он, как и многие бывшие подданные Российской Империи, свободно владел русским языком и имел в советской столице множество друзей и знакомых. Второй — после участия в переговорах — и не менее важной целью Мунтерса как раз и были встречи с этими людьми; и именно их поиск, беседы с ними, их квартиры и быт он описал в своем дневнике.
В 1936 году Мунтерса назначили министром иностранных дел Латвии, и в этом качестве он в 1939 году подписывал советско-латвийский Пакт о взаимопомощи, который привел к присоединению Латвии к СССР. В 1940-м его поселили в Воронеже, а в следующем году арестовали, продержали в заключении до 1954 года и только в 1956-м разрешили вернуться в Латвию.
Когда именно дневник Мунтерса 1932 года попал к советским спецслужбам, можно только предполагать. Его могли скопировать тогда же, в 1932 году. Могли выкрасть позднее. Однако судя по тому, что в деле Мунтерс именуется бывшим министром, а работа над дневником шла без какой-либо спешки, блокнот изъяли уже после его ареста. Сведения обо всех упоминавшихся в дневнике советских людях собрали воедино в таблице, но, судя по всему, никуда не отправляли и все материалы сдали в архив.
Можно ли верить тому, что писал Мунтерс? Никакого идеологического подтекста или антисоветских выпадов в его записях нет. С одинаковой скрупулезностью он фиксировал мнения и сторонников и противников советской власти. Можно предположить, что он так же педантично записывал свои впечатления о поездках в другие города и страны, чтобы когда-нибудь написать мемуары великого дипломата, каковым он себя считал. Так что ценность его дневника в том, что это взгляд стороннего, но знающего и понимающего русскую жизнь наблюдателя.
28 сентября 1932 г.
…Прекрасный солнечный день. Пошел фотографировать.
Никитские ворота… Дом “сердечко” (видимо, близкая знакомая Мунтерса.— “История”) с белыми глазурными кирпичами немного декорирован зеленью, запущенный, но не так плохо, как другие. Стекла у парадных дверей выбиты. Вошел вовнутрь, лестница с обыкновенным запахом, не очень чистая. Слева стеклянная клетка — кажется, лифт…
Страшно грязные улицы. Хаотическое движение. Запах подсолнечного масла.
Консерватория — главный ход: Кино Колосс по дороге в канцелярию, налево наполненные грязные коридоры со стенгазетой. Отвечают приветливо и услужливые.
29 сентября 1932 г.

Мунтерс (на фото — слева) как истинный дипломат доверял свои мысли и наблюдения только личному дневнику
Фото: AP
… Вечером посетил Нору, которая живет на старом месте — Гнездниковский (дом-крыша), кв. 702, тел. 3-93-79. У нее встретил Савина, одного работника из торгпредства в Берлине. Она также хорошо знает прежнего торгпреда в Варшаве Козлихина. Она мало изменилась, скорее несколько похудела, стала красивее. Ее дочь Люба большая и является пионеркой. Муж Лобковский умер зимою. Так как он был ответственным коммунистом, то ей выдали пенсию в 200 руб., т. е. фактически ребенку. Сама она доцент и скоро станет профессором в Промакадемии… В партии не состоит, так как считает себя чересчур интеллигентной. Зарабатывает 500 руб. Специальный закрытый распределитель (Ц.И.К.), также наследство от мужа. Кроме того, она имеет право получать какой-то “специальный паек” также после мужа, и она его не берет. Она определенно и убежденно стоит за советскую власть. У нас ничего не гниет, но нам трудно. Но скоро нам не будет трудно и ничего не будет гнить. Тогда наступит прекрасная жизнь. Решающая борьба наступит скоро. Полна надежд.
В Ригу могла бы поехать, но не поехала — не может терпеть долго той атмосферы. Беспокоится о своей дочери, что она чрезвычайно избалованна. Хочет после школы послать на фабрику. Теперь кроме посещения школы она посещает также музыкальный техникум, пятый класс. Очень любит музыку. Кроме того, изучает языки.
Промакадемия — редкое заведение, там отбирают ответственных работников, которых партия считает необходимым продвигать… Имеются случаи, когда выходят из Академии люди, которые умеют только читать, писать и знают арифметику. Рассказывала о двух женщинах — одной 38 лет, другой 42 года. Говорят, чрезвычайно интересные личности.
“Амо”-Лихачев (директор завода АМО.— “История”) живет в их доме и скоро, кажется, пойдет учиться в Промакадемию. Долго разговаривали о принципах истины, о новой аристократии, о кабинетном руководстве. План будет с каждым днем все лучше.
Маленькая дочь: за границей кризис, безработица, забастовки. Газеты читает. У нас у всех “работницы” (прислуга.— “История”), но мы не буржуи. Угощали меня с чаем, портвейном, кавиаром, вареньем, пирожными.
Уехал в 12 час. ночи.
30 сентября 1932 г.
С 17-18 был у Эмиля Карловича Бехман. Цветной бульвар, 19, кв. 30.
Небольшая комната в довольно плохом состоянии. У окна стол, накрытый клеенкой. Книжный шкаф. Угол стола завален. Старому господину 69 лет, но бодрый и интеллигентный. Заговорил по-латышски, потом по-русски, но главным образом разговаривали по-немецки.
Белые котлеты, хороший цвет лица. Главное — нечего кушать. Обедает один раз в день. Умерла старая хозяйка. Теперь обедает у какой-то знакомой учительницы, которая, очевидно, перейдет к нему, чтобы избежать уплотнения.
Работает канцеляристом в винно-вод. тресте Грузии. В прошлом году все распродали. Теперь ничего не могут продать. Бойкотируют. Над домом, который 32 года тому назад сам строил, собираются надстраивать два этажа. Завезли материал, но потом поступило распоряжение задержать. Сливочное масло не видел с год. Мясо — с мая месяца. За посылку (из-за границы.— “История”) не смог заплатить 119 руб., и ее отправили обратно. Не верит, что будет лучше. Женщины в очереди ругаются, мужчины молчат. Принес ему 1 клгр. масла и дал 50 марок. Иностранцам живется лучше, получают отдельный паек.
В этой самой квартире живет один немецкий коммунист, мастер граммофонных пластинок. Вообще в квартире из 5 комнат живут 4 семьи вместе, 12 человек.
Политграмотой не занимается, уже стар, не может одолеть.
В Ригу ехать не хочет — нечего там делать, и я не хочу быть тяжестью для своих родственников. Умру здесь.
В 1922 г. Ленин ввел НЭП. Тогда лучше было. Были надежды. Теперь все уничтожено. В особенности навредили колхозы. Город отчасти кормит деревню. Крестьянин продает товары только взамен других товаров или за хлеб. Почему нет спичек. Закупают в городе и в деревне обменивают на яйца (1 коробка спичек на 1 яйцо) и потом яйца продают опять в гор. за 75 коп. С утра молоко можно получить взамен хлеба. Фактически получают только хлеб. Он — второй категории (служащий), рабочие — I категории, но разница только в хлебе, и теперь и в этом нет разницы.
Друзей нет. Есть только работа. Обыкновенно обедает поздно вечером. Спекуляция с торгсинами (магазины для торговли на валюту или ценности.— “История”) — покупают золото и золотые вещи, потом покупают в Торгсине и перепродают вещи с большой прибылью. При прощании расплакался.
4 октября 1932 г.
В 13 час. Райвид (заведующий отделом НКИД СССР.— “История”) пригласил Бильманиса (посланник Латвии в СССР.— “История”) и меня в дом Рябушинского (Спиридоньевский пер.) на завтрак, где присутствовали еще Сабанин, Розенблюм, Боканов. Ели из тарелок великих князей, серебро было еще со времен Николая I. Позже шли в сад прогуляться. Теннисная площадка, статуи. На кофе большие разговоры о будущем СССР, об идеализме и материализме. Вечером в кабинете Бильманиса пили шампанское и ели зернистую икру с госпожой и Петровицем (глава торговой делегации Латвии.— “История”). По радио пел Собинов — “Куда, куда вы удалились” и “Средь шумного бала”, с несколько старым голосом. В полночь били кремлевские часы и играли Интернационал.
7 октября 1932 г.

Из-за отсутствия продуктов и товаров в свободной торговле советские граждане поневоле выстраивались в очереди в валютных магазинах
Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ
В одиннадцать часов утра делегация выехала в Томилино, птицеводческий совхоз. 50 000 кур. Я остался дома, и мы, во-первых, созвали совещание с Бильманисом и Петровицем о некоторых пунктах договора (6 параграф, сделки, ответработники). После с Бильманисом поехали на Столешников пер., где в Мосторге купил 19 шт. тарелок и три печати. Бильманис — один сосуд из агата и наполеоновскую чернильницу.
15 — Визит у Балтрушайтиса (посол Литвы в СССР, поэт.— “История”) — Поварская (бывш.), сейчас улица Воровского. Он живет в своей бывшей квартире, что находится в бывшем доме жены. Это большевики им оставили. В посольство едет на извозчике…
Обратным путем завернул в консерваторию, в класс Игумнова.
Услужливые юноши, но запах и бедность кругом. В классе около 12 человек — больше евреев. Два пианино, у одного — ученик, у другого Игумнов. Потом желтая скамейка и несколько стульев. Ему, очевидно, неловко и на меня смотрел как на синее чудо. Вечером МХАТ — “Страх”.
14 октября 1932 г.
…Поехали в Третьяковскую галерею. Современная в стиле русских бояр…
Много помещений закрыто. Много (более половины) вывезено. Большевистские транспаранты, пояснения: расцвет буржуазии, обличительные и т. д. Кое-где советы: идеализация деревни, иди в деревню…
После этого поехали в грандиозный музей изящных искусств. Там интуристов не эксплуатируют… Купили гипсовые статуэтки. Вышли — мальчики кричат: вот буржуи. Везде заметный непорядок, грязь, обветшалость. Много публики, в том числе самая простая.
Вечером: театр Мейерхольда — “Ревизор”. Театр временно помещается на Тверской (ул. Горького), N15.
Все сценические работы происходят без занавеса, в сумраке.
Хорошие актеры, но представление вызывает отвращение; может быть, “Ревизора” иначе нельзя поставить? Публика несколько проще, чем в МХАТе. Прекрасная последняя сцена — читка письма. В самом конце — немая сцена, всех актеров в виде восковых фигур выдвигают на сцену. Вызывают Мейерхольда. Значительно поправился по сравнению с 1927 годом.
23 октября 1932 г.
…После обеда поехали на Хлебозавод N1 (английские и немецкие машины) около Сокольнической заставы. Довольно красивые девушки. Все в брюках. Вообще, здесь рабочие выглядят лучше. Директор с маленькой красной бородкой напоминает несколько Гамлета из Вахтангова. Технорук. 270 тонн в день.
Потом на Преображенскую заставу — фабрика треста Нарпит. 15 000 порций в день, из которых 5000 отпускают на дом. Довольно грязно. Обе фабрики новые, одна выстроена в 1929 г., другая в 1930 г., но сильно изношенные, особенно вторая. Частые восклицания “вот буржуи” или “посмотрите, чем нас кормят”. Здесь обедали около батальона новобранцев. С утра был в первый раз в нашем закрытом распределителе (Инснаб для иностранцев.— “История”). Довольно хорошо обставлен, получить можно все, но надписи на иностранных языках ужасные.
21 октября 1932 г.
Ушел в Мосторг. Ужасно грязно и ничего нет. После обеда играли в бридж до театра. Малый театр — “Огненный мост”…
23 октября 1932 г.
В 21 час еду к Розановым. Шофер (из НКИД.— “История”) просит дать презервативов вместо чаевых. Рассказывает, что у членов коллегии два шофера, дежурят с утра до поздней ночи. Вообще Наркоминдел имеет около 30 шоферов. Карахан любит быструю езду. Имеет две спортивные машины — Линкольн и Паккард.

Имея золото, фунты, доллары или марки, в “Торгсине” можно было приобрести чудесные меха для прекрасных дам
Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ
У Розановых очень интересный разговор с Всеволодом Матвеевичем (адвокат.— “История”). Развитие нельзя предвидеть. Темпы чрезвычайно быстрые, как в кинематографе. Юристу нужно прочесть целые библии. Все новые декреты. Много декларативного характера. Декрет 7 августа: высшая мера или 10 лет за воровство. Воровство растет. Рассказывает из практики: за семь буханок хлеба 7 человек, каждому 10 лет; за две бутылки вина, за что сами извозчики несут ответственность,— опять 10 лет. Циркуляр непосредственно высшую меру наказания не применять. Если больше 3-х лет — концентрационный лагерь с принудработами. Планов нельзя установить более чем за полгода вперед. Живем — как на войне, сегодняшним днем. Соглашается, что строительство происходит за счет живой силы. Провинция несколько проснулась, но развитие неравномерное. Очереди везде. В связи с новым режимом очень странное понимание, странные явления. Рождается новый привилегированный класс. Старый профессор получил извещение о подаче заявления на заграничную командировку, но заметили, что все равно не получит… Было жаль расстаться.
Закрытый распределитель Совнаркома. Научные работники приравнены к рабочим: I категория.
Профессор работал в Риге в 1898 г. и в 1910 году в Рижской городской библиотеке.
Текучесть населения. Как можно заработать деньги. Сам работал на уборке сена. Зарабатывает 1300 руб. Домработница на сборе грибов за три недели зарабатывает 800 руб.
Колхозы: где мужики хитрее — только вывеска. Кто первый сел в поезд — тому лучше. Все дело в уборке.
23 октября 1932 г.
…Позже с Гарселом поехали в Торгсин покупать карты. Ужасные очереди у касс, причем последних двух сортов: с бонами и валютой. Валюту сперва у одного окошечка вычисляют, а у соседнего принимают.
Контролер-латыш, выглядит хорошо. Говорит: “К сожалению, что я нахожусь здесь”. У кассирши ругается американка, что ей надо стоять в очереди и почему ей рекомендовали покупать боны, если надо стоять в очереди два раза…
Кассирша отрезала: наша система лучше. Зачем к нам едут?
2 ноября 1932 г.
С утра с Блоднеком, Гарселом и Залтом поехали в Торгсин у Арбатской площади, Блоднек купил своей жене каракулевое пальто за 300 руб. золотом, очень пикантная продавщица в “опасном возрасте”. Днем делаем большую прогулку с Гарселом и осматриваем Красную площадь, где производят подготовку к 7 ноября…
13 декабря 1932 г.
С утра поехали в Торгсин покупать фрукты и вино. В рабочие дни более пусто, напротив, в предыдущий день был переполнен людьми.
14 декабря 1932 г.
С утра поездка в Торгсин. Купил белого медведя для “сердечко”. Центральный Торгсин так набит народом, что г-жа Бильманис уходит. В старом Инснабе окончательно пусто, там только продают за валюту, но не за боны…
16 декабря 1932 г.
С утра работал над донесением министру. Пришел Кошек к Др. Фриша, но нашел меня в кабинете и начал опять рассказывать свои повести о тяжелых условиях в России. На Украине и на Кавказе особенно тяжело. Люди умирают с голоду. Кое-где беспорядки. Крестьяне укрывают хлеб. Сами молотят на камнях. В Нижнем Новгороде (на автозаводе.— “История”) стоят тысячи автомашин из-за отсутствия некоторых частей. Шарикоподшипник перевыполнил план, но позднее оказалось, что это сделано за счет маленьких роликов, работа которых требует мало труда…
17 декабря 1932 г.
Вопросы дня: чистка партии. На один год приостановлен прием в партию. В руководящих кругах партии произведены аресты, говорят даже о заговоре против Сталина. На Кавказе, например, вся партия полна “кулаков”.
20 декабря 1932 г.
Прогулка с Бильманисом. Нищие, неописуемая грязь (Земляной вал, Черногрязская Садовая, Яузские ворота, Хитровка).
Вечером в 11.30 — уехал к Бехману, но не застал дома. Оставил на 20 руб. торгсиновских бон.
Публикация Евгения Жирнова